В статье освещается стиль жизни и научного творчества отечественных историков в первые два десятилетия ХХ в. Базовым источником послужили материалы личного происхождения — епистолярий и мемуары (воспоминания и дневники) — известных украинских историков, а также их коллег — представителей других гуманитарных специальностей и др. В основном они приветствовали Февральскую революцию в России и лишь немногие поддержали Украинскую революции, стали участниками и руководителями национальных соревнований; еще кто-то — под страхом репрессий и соблазном приспособленчества обратился к компромиссу и сотрудничал с большевистским режимом; были и такие, которые пытались всячески скрыть инакомыслие, отстаивали методологический плюрализм, становились участниками пассивного сопротивления большевикам, а после поражения национальных соревнований эмигрировали за границу, где продолжали научную деятельность.
В начале ХХ в. ремеслом историка было прежде всего преподавание в университетах, гимназиях, других учебных заведениях, где работало большинство выпускников историко-филологических факультетов, а также работа в архивах и музеях. Например, накануне Первой мировой войны в коммерческой школе г. Екатеринослава преподавал ученик выдающегося украинского историка В. Антоновича А. Синявский, который за участие в студенческих кружках был отчислен из Киевского университета, а впоследствии окончил Новороссийский университет в Одессе. По свидетельству Н. Полонской-Василенко, «он умело вел свои дела и занимал в Екатеринославе заметное место: был директором коммерческой школы, председателем Ученой архивной комиссии, директором ее изданий». В 1909-1913 гг. После окончания Университета Св. Владимира учителем этой самой коммерческой школы работал историк Д. Дорошенко, а в 1903-1918 гг. В Екатеринославской духовной семинарии преподавал выпускник Киевской духовной академии В. Биднов.
Служба в архивах и музеях была еще одной сферой профессиональной деятельности историков. Выпускник Харьковского университета Д. Яворницкий в 1902-1932 гг. Занимал должность директора Екатеринославского краевого исторического музея имени А. Поля. Его коллега вспоминала, что «весь отдел украинской старины и искусства был собран им. Яворницкий ежегодно ездил по Южной Украине и выискивал в церквях и у частных лиц достопримечательности украинской старины. Некоторые из священников даровали ему или отдавали в музей старинные вещи, в некоторых он выпрашивал их, используя свое красноречие… Собрал он также огромный сборник документов и фольклорного материала, на основании которых начал составлять словарь». Издание же им сборника архивных материалов она считала «ценнейшими из его работ». Одним из организаторов и заведующим (с 1909 г.) Музея Полтавской битвы был выпускник Университета св. Владимира историк и археолог И. Павловский. Хорошая осведомленность В. Биднова с фондами архива Екатеринославского губернского правления позволила ему заключить описания архивных материалов, стать надежным советчиком молодых историков в их исследовании. Н. Полонская-Василенко по этому поводу писала: «Сколько я работала в архивах, сколько лет сама служила в архивах, я должна отметить, что, к большому сожалению, среди историков и еще больше среди архивных работников очень редко приходилось мне встречать такое отношение к исследователям, да еще таких молодых, которой в 1914 году была я».
Профессиональные занятия служили для большинства историков главным источником дохода. В начале 1900-х гг. Профессура не имела значительного состояния, не слишком их приносила исследовательская деятельность. «Ни магистерство, ни докторство, ни доцентуры не дают того, что мы называем «положением», не дают обеспечения, — описывал реальные материальные перспективы историк А. Пресняков, учась на историко-филологическом факультете Петербургского университета, и добавлял: Их практичность в рекламе — в возможности легко попасть в различные столичные учебные заведения. Вот что такое академическая карьера с позиции жизни».
Только некоторые историки имели независимые от профессии доходы, а большинство университетских профессоров жила платой за преподавательскую деятельность и гонорары за издание, но этих средств не всегда хватало. В дневнике М. Грушевского за 1910 встречаем такие записи: «безденежье по всей линии», «Беда только, что денег все нет», «безденежье обсело со всех сторон… И невыносимо, так нет денег», «угнетает безденежье — книжный магазин должен за книги около 1000 и ничего не может оплатить, и с Львова нет». В сентябре 1915 в полицейской анкете относительно источников зарабатывания Михаил Сергеевич указал: «Службой профессором Львовского университета», а в следующем году его ответ на этот же вопрос существенно отличался: «Имею часть от дома в Киеве и прибыль от изданий».
Александр Грушевский — историк. Паньковская, 9. Начало 1910-х
Ради увеличения материального достатка своих семей историки преподавали в нескольких учебных заведениях. Даже известные профессора Университета св. Владимира В. Антонович, М. Дашкевич, М. Довнар-Запольский, Ю. Кулаковский, И. Лучицкий, Т. Флоринский, Ф. Фортинский и другие читали дополнительные лекции и проводили семинарские занятия на Высших женских курсах. В 1906 г. Т. Флоринский занял должность директора Киевского женского коммерческого училища и преподавал в нем основы славяноведения, а его коллега — профессор И. Лучицкий, избранный в III-й Государственной думы от Киева, с 1908 г. В время думской каденции поселившись в столице, рядом с депутатскими обязанностями как профессор Петербуржского университета преподавал на Высших женских курсах. Приват-доценты сочетали преподавание в университете с работой в гимназиях и других учебных заведениях, в частности историк-медиевист А. Ясинский некоторое время преподавал в Кадетском корпусе. Лучшие студенты и магистранты пытались улучшить свое материальное состояние.
Частные эпистолярии ученых-историков свидетельствуют, что заработанные средства позволяли им достойно жить, как принято в профессорском среде, однако не наслаждаться. Свободные средства, как правило, тратились на покупку книг.
Преподавательская деятельность была насыщенной и почти не оставляла времени для работы в архивах и библиотеках. Достопримечательности в университетской среде профессора, мечтали об академическом статусе, который давал возможность сосредоточиться на исследовательской работе и освобождал от материальной необходимости брать иногда непосильную учебную нагрузку. Однако общественность напряженный труд историков недооценивала, считала ее простым «ничегонеделанием».
В начале 1900-х гг. Ни один историк-профессионал не представлял своей жизни без собственной библиотеки, самым ценным достоянием со всего его имущества. Историк С. Платонов ходатайствовал перед графом С. Шереметевым о помощи профессору В. Иконников: «До меня дошли слухи о болезни глаз у Владимира Степановича. Он должен выполнить некоторые работы, но ограничен в средствах (!!). Из скромности он ничего просить не будет; он мечтает, что казна купит его библиотеку (которую он ценит, говорят в 30.000) и оставит ее ему в пользование до смерти. Есть возможность, граф, помочь ему? Поскольку это подвижник». Понимая большое культурное и научное значение библиотеки профессора В. Антоновича, в феврале 1919 года. В. Вернадский приобрел ее, сохранив это уникальное собрание В. Василенка. С ним о Лаппо — как великого человека и историка… О Антоновича. Сегодня купил его библиотеку. Хочу сохранить ее нетронутой», — записал он в дневнике.
Книжные собрания требовали немало места, иногда заметно выжимали другие вещи из домов историков. Отношение к библиотеки было достаточно серьезным. Ее владелец думал не только о пополнении книжных полок, но и о сохранении собранных книг. Например, в 1919 профессор Московского университета С. Веселовский половину собственной библиотеки «сдал на хранение В.М. Хвостовую к Научному институту».
Наличие собственной библиотеки, как и собственного кабинета в квартире, воспринималась как норма, стандарт жизни интеллигенции того времени. Кроме кабинета, типичная квартира киевского профессора включала гостиную-столовую, спальню, детские и комнату для прислуги. Выбирая и нанимая жилье, обращалось внимание не только на его местонахождение, но и на размер, поскольку семьи историков, особенно по современным меркам, были немалые, в них воспитывались три-четыре ребенка. Кроме того, жители университетских городов — Киева, Харькова и Одессы — принимали во внимание и то, сдается квартира вместе с дровами, есть ли в доме чердак для сушки белья, сыро ли в доме и т.
Историков, которые имели собственное жилье, было немного. Семье профессора И. Линниченко принадлежало два дома на улице Крещатик: трехэтажный доходный (№35 по старой нумерации), построенный в 1876 по проекту архитектора В. Николаева и дом — №37 (по старой нумерации), возведенный в 1850-х гг. Профессор М. Довнар-Запольский жил в киевской квартире на углу Бибиковского бульвара и улицы Темофиевской. Его коллега, социолог и историк политической мысли профессор Б. Кистякивський, был владельцем дома в центре Киева, который получил в наследство от отца — бывшего ординарного профессора кафедры криминального права и судопроизводства Университета Св. Владимира. «В саду дома, где он живет, когда то дома его отца, был старый грушевый сад, и сейчас очень приятно посидеть в саду, но уже саду тесно — он сжат строениями, — вспоминал В. Вернадский. — Вместо фруктовых деревьев посажены простые… И в них среди человеческой обыденности живая природа продолжает свою работу»
Владельцами усадьбы с домом на улице Паньковской в ??Киеве были братья Михаил и Александр Грушевские, которую приобрели в 1908 г. с женой Михаила Сергеевича Марией и сестрой Анной. Приобретенный дом вскоре стали называть флигелем, поскольку в 1908-1909 гг. В усадьбе построили шестиэтажный доходный дом с мансардой, фасад которого был украшен по проекту архитектора В. Кричевского. В новом доме в 1909-1914 гг. Наездами, в 1917 — начале 1918 гг. Проживал М. Грушевский с женой и дочерью. А. Лотоцкий о новостройке вспоминал: «Здесь он и дом себе построил, чтобы жить постоянно». Историк гордился новым домом и, как свидетельствует его дневник, возмущался нападать дамы оппонентов: «Однажды достала мне фраза Савенко, что я обзавелся шестиетажним домом, повторенная 2 (второй раз — С.К.) целой статье «Советом», как в семь-то недостойное меня, а я так люблю сей дом, и пышный ним, как подарком красоты Киеву, людям?..»
В свободное от служебной деятельности время историки посвящали научным студиям в архивах и библиотеках, а также научном творчестве. Записи дневника М. Грушевского свидетельствуют, что первую половину дня во Львове он отводил обычно для работы в архивах и библиотеках, чтения лекций в университете. Периодически прогуливался в Стрыйском парке или посещал львовские кофейни. Однако большую часть времени творчески работал за письменным столом. Нередко весь рабочий день историк проводил над рукописями монографий и статей, вычиткой корректур публикаций, готовил ответы на письма многочисленных корреспондентов. Например, в марте 1910 Михаил Сергеевич зафиксировал, что в течение дня «усильно отписывался», в другой раз отметил, что «правил целый день корректуры львовские, почти до безчувствия».
Интересные штрихи к стилю жизни М. Грушевского оставил в воспоминаниях А. Лотоцкий, который в начале 1900-х гг. Неоднократно принимал его у себя в Петербурге, утверждая, что тот «утилизирует каждую свою минуту на научную и литературную работу». Он вспоминал: «С его приездом телефон в моем доме не переставал работать. Так М.С. с кем или кто-то с ним совещались по свиданий, труда, печати и т. д. У него дело с людьми самыми разными — и мира научного и политического, и со своими, и с чужими, и со старшими, и с молодежью, с которой он всегда совместный почву находил, и в делах общественных, и в личных. Он не жил, а горел, и сие не временный был образ его жизни, а постоянный… Вставал рано и сейчас садился за работу — за писание… К завтраку — где-то в час 9 — на письменный стол уже лежала кучка списанных листочков — в основном статья, о которой он умовлявся накануне с тем или иным органом прессы или научным издательством. Затем — телефоны, или кто-то у него, он куда-то. Между многочисленными свиданиями успевал побывать в библиотеке, использовать книгу, которой не мог найти в другом городе, списать или скорректировать какой архивальный документ в бегущей труда. Использовать его самого можно было бы за завтраком и обедом или уже вечером».
Распространенной в академической среде была традиция выезжать за город. Историки, как и другая городская интеллигенция, стремились использовать летние каникулы, чтобы отдохнуть на природе или даче или отправиться в путешествие. Отметим, что экологии больших городов в начале 1900-х гг. Вредили дым из заводских труб, вонь бытовых отходов и ассенизационных тележек, пыль и т.д., а затем все при малейшей возможности выезжали на природу. Историк-византинист Ю. Кулаковский летние месяцы проводил на даче в Красной Поляне близ Сочи, профессор В. Бузескул с женой летом отдыхали в Крыму, а М. Довнар-Запольский с семьей выезжал в Новочеркасск, где имел большую квартиру с садом. М. Василенко на лето переезжал на родительской хутор близ села Есмань Глуховского уезда на пути к Московии. Его коллега историк Д. Дорошенко, который неоднократно гостил у него, вспоминал, что «хутор Василенко имел очень идиллический характер и все в нем, начиная от пожилых деда и бабушки — родителей позднего украинского министра, и кончая скрипучей дверью, напоминало господу «старосветских помещиков» из бессмертного рассказа Гоголя». М. Грушевский с семьей проводил летний отдых преимущественно на своей даче в карпатском селе Криворивня, где его распорядок дня напоминал обычные рабочие дни во Львове. И все же часть дня он прогуливался, а в теплые дни позволял себе еще и искупаться в Черемоше, протекавшего мимо его усадьбу.
Чтение, прогулки, общение с семьей и друзьями заполняли летний досуг историков. «Семейственно ездили все трамваем в Выдубицкий монастырь, очень хорошо и приятно», «Ходили всем домом к фотографии, затем на мороженое», — вспоминал М. Грушевский. Зимой еще посещение театров, выставок, концертов, визиты. Историки тех лет были непосредственными участниками литературно-художественной жизни Киева, Львова и других украинских городов. Театральные премьеры и музыкальные концерты, новинки изобразительного искусства живо интересующие их вопросы. «Вечером было заседание Совета Научного общества, потом я пошел в театр на «Садко», достаточно нудненького, и оттуда еще поехали мы все на елку к Лысенко», «Вечером я в театре на «лямку», очень скучно», «Вечером пошли на симфонический концерт — первый — в Купеческий сад… Было очень тесно и жаль, что не хорошо слышать Чайковского», — записал в дневнике Михаил Сергеевич.
Некоторые историки имели особые увлечения: занимались пасекой, коллекционировали монеты и медали, собирали различные древности, вещи украинского национального быта. В частности, при содействии М. Биляшевського М. Грушевский на протяжении многих лет собирал коллекцию ковров и фарфора. В дневнике за 1910 он вспоминал: «Посмущалы наши души си коврики, вдруг от Амвросиева и Капника (владельцы магазинов в Киеве — С.К.) попривозили; не было уже денег — а платили баснословесно», «Поехали на Луковянку осматривать парцели».
Неотъемлемую и достаточно весомую часть как семейного, так и профессионального быта составляли визиты, обеды, вечера и т. Кроме дружественного и профессионального общения, ценного во все времена, они имели огромное информационное значение, способствовали обмену новостями, поскольку уровень развития средств масовой информации и коммуникации (газеты, журналы, почта, телеграф) уступал личным контактам. М. Грушевский рассказал о распорядке на Пасху 1910, который провел в Киеве: «По двенадцатому пошел с визитами, застал Лысенко, Перетца, с которым и с его женой поговорил…, Леонтович — где посидел долго, только разговор был неинтересный, затем в Стешенко. Вернувшись, имел того же Леонтовича и Стешенко у нас, а вечером были в Черняховских».
Поводом домашних встреч историков был выход монографии, защита диссертаций, приезд коллег из других городов, обсуждение научных новостей и т. Собирались они часто, особенно в годы Первой мировой войны и в эпоху революционных потрясений.
Падение самодержавия открыло широкие возможности для создания общественных организаций, легализации деятельности политических партий и стало мощным катализатором развития национально-освободительных движений в бывшей империи. Выдающийся представитель российской революционной демократии и министр Временного правительства И. Церетели в воспоминаниях отметил, что национальный вопрос определило судьбу русской революции. Довольно быстро национальных признаков приобрела революция в Украине, гражданство которой считало необходимым как можно скорее решить национальный вопрос. Лидерами национального движения стали ученые-историки Д. Антонович, М. Василенко, М. Грушевский, Д. Дорошенко, В. Липинский, писатель и публицист В. Винниченко и другие. М. Грушевский заочно был избран председателем Центрального Совета и еще до своего возвращения в Киев провозгласил курс национального самоутверждения. «От его личного и общественного авторитета, уважаемого во всех украинских кругах надеялись примирения всех противоречий и объединения всех на совместной работе ради общественного блага», — вспоминал Д. Дорошенко. Член Малого совета А. Гольденвейзер подчеркивал, что М. Грушевский был действенным головой, изящным политиком, который при необходимости умел превратить заседание Центрального Совета в «некоторые парламентские апарансы».
Генеральный Секретариат УНР
Однако на конец весны, летом и в начале осени 1917 г. Общее настроение в академической среде становилось все более беспокойным, надвигалось радикализация общественных настроений. «В страшный момент, когда надвигался большевизм, в Украине начался между интеллигенцией раскол», — отмечала Н. Полонская-Василенко. «Героический период нашего возрождения еще не закончился. Надо всеми средствами держать линию подъема» — записал в дневнике 11 октября 1917 В. Винниченко, скучая за творческой работой: «Но как я соскучился по писанию. Никогда ни по одной любимой женщиной я не тосковал так, как за тишиной, пером и бумагой. Холодею, как представляю, что я пишу».
Немного представителей академического цеха смогли абстрагироваться от социальных потрясений, найти время и возможность для эпизодических научных исследований, имея в научном творчестве душевный покой. «Много работаю над живым веществом. И здесь нахожу подпору. Сильное пренебрежение к моему народу тяжело переживать. Нужно найти и нахожу опору в себе… И нахожу эту опору в свободной мысли, в научной работе, в научном творчестве… Пишу. Дома все спят. А на улице — треск пулемета. Человек привыкает ко всему», — записал 11 февраля 1918 в дневнике В. Вернадский. «Когда большевики у нас жгли на улицах, я только и мог успокоить свои нервы трудом, и вот перед Вами плоды злонравия большевиков», — писал Ю. Кулаковскому профессор Новороссийского университета Б. Варнеке. «Ужасы Глухова, Севастополя, Симферополя, Ростова и Новочеркасска, Кронштадта и Свеаборга, и Гунгура, и тысячи мест. Масса замученных и убитых, замученных людей… Какой ужас и преступление. И которая без героев и каторжный русская революция», — передал свои впечатления о «красном» терроре В. Вернадский.
В конце апреля 1918 в сложном течении украинского революционного процесса произошли кардинальные изменения, результатом которых было провозглашение Украинского государства во главе с гетманом П. Скоропадским. «Думаю не головой, а всем существом. Думаю о том, что произошло и чего не в силах, видимо, не помнить ежедневно и ежеминутно. Слишком неожиданно, беспочвено, без неизбежной необходимости произошло. Это не процесс, а случай, — отмечал В. Винниченко. — Простодушный немецкий солдафон, которому поручено высасывать у нас хлеб, испугался, что не сможет это сделать так, как ему хотелось бы. И от этого незначительного явления история украинской нации прыгнула в такую ??сторону, куда совсем не имела направления».
Переменная политическая конъюнктура революционной эпохи и смены власти ухудшили повседневный и научный обиход историков, хотя большинство из них не принадлежала к той категории людей, которые требуют особых жизненных удобств. Представление о незатейливом быте украинского ученого дает рассказ В. Вернадского о жилье исполняющего обязанности атамана Рады Ивана Огиенко министров Украинского государства и министра образования историка М. Василенко, в которой он остановился в мае 1918 г .: «Комнатка ученого, переполнена книгами, — скромная обстановка одинокого человека, полностью отданной на научные труда в маленьком, очень симпатичном домике на Тарасовской улице». Д. Дорошенко тоже вспоминал его «скромное помещение, в маленьком деревянном доме по Тарасовской улице».
С переходом той или иной части Украины под контроль большевиков внедрялись новые методы управления, направленные, в частности, против патриотически настроенной интеллигенции и старой университетской профессуры. В конце января 1918 во время наступления на Киев большевистских войск Муравьева был умышленно обстрелян доходный дом семьи М. Грушевских на улице Панковский, 9, где жил историк с семьей. Пожар, в котором сгорела библиотека, собрание рукописей и украинских древностей, сделала дом непригодным к жизни. Свидетель этих событий Д. Дорошенко вспоминал: «Большевистский брони поезд выбрал себе целью шестиэтажный дом проф. Грушевского, который стоял, как башня на высоком холме и начал бить по нему, пока тот не загорелся и не упал в руинах. Над всем городом вдоль и поперек летали гранаты и несколько сот людей упало их жертвами».
Обгорілий остов будинку Грушевських. Фото Ф.Ернста. 1918 р.
Временно М. Грушевский поселился в подвальном помещении Центральной Рады (бывшего Педагогического музея). Здесь, по свидетельству Л. Добровольского, он продолжал «с присущей ему энергией… упорядочения двойной серии учебников или пособий по общей истории». Вскоре историк переехал в уцелевшего дома усадьбы на улице Паньковской, где, как и ранее, работал над текстами, встречался с коллегами и друзьями.
Негативно на общее настроение и творческий потенциал ученых влияли насильственные смерти граждан и террористические акты, которые устраивали антиукраинские силы в разных городах Украины. «Раздался сначала страшный взрыв, затрясся весь дом, затем посыпались окна и началась стрельба, взрывы и стоял гул. Все разнервничались, заволновались. Где произошел взрыв выяснилось позже, — вспоминал В. Вернадский о визите в известного историка и общественного деятеля. — Вечером же у Василенка видел пострадавших. Какой ужас и сколько жертв».
Уход в январе 1919 г. Немецких войск из Харькова и установления большевистского режима начали реформирование высшей школы, как и новую волну преследований и репрессий отдельных «неблагонадежных» университетских профессоров, зачисленных в враждебные элементы. Начатые в следующем месяце «реформы» в университете предусматривали освобождение старой профессуры. Профессор Д. Зеленин в письме в Москву А. Соболевскому описывал со всех сторон новую жизнь и университетскую реформу: «Комиссия «под председательством тов. Наркома образования Назарова»; в этой комиссии ч-к 10 студентов-коммунистов, 3 — профессора из приглашенных лично наркомом … и отдел высшей школы комиссариата. В основу положен московский декрет, но какие-то изменения. Перевыборы будут назначены, но пока никто не уволен». Он также писал об угрозе потери собственного жилья, поскольку «нашем доме — одном из крупнейших в Харькове — угрожают реквизицией». В конце весны Д. Зеленин вдруг информировал коллегу о возможном ухудшении жилищных условий вследствие стремления большевиков решить квартирный вопрос: «Недавно у нас приняли: выселять всех из крупных и удобных домов в подвалы и хижины рабочих, а их переселять в прежние помещения буржуев. Приходится жить, ежедневно ожидая выселения; вследствие этого нельзя никуда выехать».
Зима 1918-1919 гг., Как и ожидалось, принесла старую-новую проблему топлива и дров в Киеве, Харькове, других провинциальных городах, которую с трудом приходилось преодолевать научной интеллигенции. Д. Зеленин в письме к А. Соболевского писал о дрова как важнейший в Харькове товар в зимний период: «Пуд дров (здесь уже давно дрова продают на вес) стоит 15 рубл., К тому же в нагорные части города извозчики не везутся совсем. Дороговизна растет не по дням, а по часам». Поздней осенью проблема отопления помещений и квартир вновь обострилась, о чем В. Вернадский записал в дневнике 22 октября 1919 г .: «Холодно в квартирах — все в шубах. Почти нигде не отапливают. У нас 5-6°. Сижу преимущественно в Академии, где также не слишком тепло — но допустимо и можно работать. Это все отражается на настроении». «Своего апогея беда достигала зимой, — вспоминала Н. Полонская-Василенко. — Холодные дома; большое счастье, когда топится в «буржуйке» — железной печи, рура которой выходит в форточку; от «буржуйки» идет угар, дым; электричества нет; ее заменяют светильники, которые дают мало света, но много чаду; в водопроводе воды нет; редко-редко появляется она в подвале или на партере. Часть садов вырублена… заборов, разделявших усадьбы; нет; все это сожжено… Базары пустые, а если где-то и появится что-то из продуктов, то цены на них не под силу пересичено- м покупателю. Киев умирал».
Весной 1919 г. Ощутимо ухудшилось продовольственное состояние в Украине, но здесь оно был лучше, чем в Москве и Петрограде. «От нас все вывозят в Москву», — сообщал 6 марта Д. Зеленин А. Соболевскому. — На днях (4 марта) мне удалось отправить Вам посылочку (вес 14 ? фунтов, страховка 100 рублей), немного сала и сухарный порошок. В нашей посылочной конторе творится что-то невероятное: огромные очереди; к тому же продукты, которые можно отправить, исчезли из продажи, и вряд ли мне удастся отправить Вам еще что-то, потому что у нас вскоре будет введен классовый паек».
Д. Зеленин систематически информировал А. Соболевского об особенностях харьковского быта и университетской жизни, а также о новостях из занятои красной армией Одессы. 4 мая 1919 он писал, что власть установила новые оклады: «высший оклад 2400 руб. в месяц, жить на этот оклад пока можно, несмотря на всю дороговизну, что продолжает расти». «В Одессе, — рассказывал он, — комиссар образования проф. Евгений Щепкин выгнал 25 профессоров, из филологов — Доброклонського и Линниченко». В июле 1919 г. О преследовании университетских профессоров информировал из Одессы академика А. Шахматова историк и археолог М. Кондаков, временно остановился в квартире И. Линниченко: «Последние аресты профессоров Доброклонського, Виленского, Рененкаипфа, Груздева, Вальтера потрясли университет. И.А. Линниченко не был арестован только потому, что не ночевал дома, задержавшись в гостях более определенный чрезвычайным положением время. В ночь со 2 на 3 июля в его квартиру вошли 6 солдат с офицером и имели ограничиться лишь протоколом, не застав И.А. дома, но требовали от нас сообщить ему запиской о прибытии в Чрезвычайной комиссии на следующий день. Мы так и сделали, И.А. утром получил эту записку и пошел туда. С тех пор мы, как и семьи других арестованных, ничего о них не знаем. Ранее арестован бывший проф. Левашов расстрелян». «Пока нас, кто жил в квартире И.А., — продолжал ученый, — не побеспокоили. Говорят, что профессоров и юристов (сейчас) берут в качестве заложников на случай обмена. Профессора очень взволнованы, особенно пожилые, через тяжелые условия «эвакуационного лагеря». Правда, говорят, что, кому более 70 лет, не берут». В конце 1919 профессор И. Линниченко, ища спасения, оставил Одессу вместе с частями Добровольческой армии и переехал в Симфирополя, где в 1921-1926 гг. Читал различные курсы в университете и других учебных заведениях.
Университетским профессорам, в частности историкам, угрожали не только аресты, но и физическая расправа. Жертвой большевистского террора стал известный историк-славист профессор Т. Флоринский, который в начале ХХ в. неоднократно демонстрировал приверженность великодержавно- шовинизма и имперским идеям. Едва ли не единственным свидетельством о гибели известного ученого есть записка учителю Киевской лютеранской гимназии С. Кулаковскому: «Тимофей Дмитриевич Флоринский, ближайший друг отца, расстрелян большевиками 15 мая 1919 в Киеве. Похоронен в общей могиле на Байковом кладбище». В начале июня 1919 Д. Зеленин из Харькова информировал А. Соболевского: «С киевских газет мы узнали, что среди 53-х заложников там расстреляны проф. Флоринский и Армашевский. У нас арестованы проф. Вязигина и Денисов, а также преподаватель Мелихов, не говоря о всех судейских и о многих капиталистов. Настроение тяжелое».
Отчаяние и неуверенность академического сообщества, передают записи дневника В. Вернадского от 29 мая 1919 г .: «Трудно записывать среди террора и бессмысленных переживаний средневековой жизни… Вокруг в обществе и народе все больше накапливается ненависти, неохоты к жизни, тупого отчаяния. Поднимаются дикие инстинкты самосохранения… Современность мне больше всего напоминает завоевание культурного греко-римского мира магометанством времен халифата. Только уже исчез фанатизм, поскольку сторонники — идейные — большевизма — ничтожные». В его последующих заметках снова разочарование и отчаяние профессоров: «В Киеве паника. Кто может — бежит… В еврейских, украинских и профессорских кругах только алярмистские настроения. Лекторий Университета Св. Владимира является одним из таких центров, откуда эти настроения распространяются».
Чтобы улучшить материальное положение академических работников, власть приняла ряд мер. Еще в декабре 1919 г. Совнарком принял декрет «Об улучшении положения научных специалистов», была создана Центральная комиссия улучшения быта ученых. Академик А. Шахматов писал 21 февраля 1920 Д. Зеленину: «Ощутимо поддержали наше общество ученые пайки, о которых Вы, вероятно, читали. Но пока агитируют против этих пайков, и мы не знаем, уцелеют ли они». За неделю, 27 февраля, в письме бывшему профессору Киевского университета В. Перетц он пишет: «Как Вы знаете, наше положение существенно улучшилось благодаря академическом пайке — особенно положение малосемейных; но, с другой стороны, выросли все цены». Дороговизна и рост цен на продукты питания заставили отдельных профессоров сделать беспрецедентный шаг — продать собственные государственные награды, изготовленные из драгоценных металлов. Д. Зеленин в письме от 4 марта 1920 пишет А. Соболевскому: «Профессора живут тем, что продают ордена, — и я впервые пожалел, что нет никаких орденов, а многочисленные полученные мной медали продал, сразу после получения… Однажды только профессорам выдали по 3 ? фунтов черного хлеба по 4 рубля\фунт (цена на рынке составляла 40-60 руб. за фунт — С.К.), это был так называемый «паек». Разница цен со всей очевидностью свидетельствовала о важности получения «академического» пайка, но подобная благотворительность власти случалась не часто.
О катастрофическом положении академического сообщества в начале 1920 писала и Н. Полонская-Василенко: «научный круг таял; некоторые выехали за границу, некоторые, имея связи с деревней или меньшими городами, отправился из Киева. Некоторые ученые отложили книги и перешли на физический труд, потому что только он давал возможность что-то заработать… Страшным был упадок человеческой души. Выдающиеся ученые и общественные деятели вынуждены сосредотачивать свое внимание на плачевном вегетировании… Это была страшная эпоха».
Итак, в начале ХХ в. украинские историки, несмотря на идеологические различия, составляли ядро ??академического сообщества, приоритетами которых были научный и педагогический профессионализм, плодотворные коммуникации в корпоративногй среде, определяли стиль научного творчества и повседневный быт каждого из них. Соответствующий жизненный уклад формировал в них чувство собственного достоинства, самоуважения и значимости своего профессионального выбора, деформированных после установления большевистского режима.
Статья подготовлена по материалам работы С. Копылова, опубликовано в издании «Научные труды Каменец-Подольского национального университета имени Ивана Огиенко»